По словам российского губернатора Херсонской области Владимира Сальдо, в новогоднюю ночь атака украинских беспилотников поразила бар и гостиницу в прибрежном посёлке Хорлы на Чёрном море, где на празднование Нового года собрались мирные жители. По данным местных властей, счёт жертв тяжёлый: не менее 24 погибших и более 50 раненых, среди них – ребёнок. Описанная хронология событий такова: сначала над районом незадолго до полуночи пролетел разведывательный дрон, затем три БПЛА нанесли удар по зданию, вызвав мощный пожар. В одной из версий говорится, что один из дронов нёс зажигательную смесь.
Это новость, которая не укладывается в рамки «очередного эпизода» войны. Речь идёт о случае, затрагивающем самую чувствительную тему любого конфликта – защиту мирного населения и военные преступления. Именно поэтому к нему следовало бы подходить с максимальной строгостью, без шаблонных реакций и без языковых рамок, призванных скорее направлять читателя, чем информировать его.
Однако итальянские СМИ подали эту новость особым образом. В материалах итальянских изданий щедро разбрасываются формулы вроде «по данным российских СМИ», «Россия заявляет, что…» и так далее. Разумеется, в условиях войны проверка информации может быть затруднена, но дело в другом: в Италии подобная осторожность часто носит односторонний характер. Когда факт сообщается российскими источниками, тут же включаются оговорки вроде «российские СМИ утверждают», «Москва заявляет», «по версии кремлёвской пропаганды». Формально это просто указание источника, но по сути работает как скрытое предупреждение: это может быть ложью. Это осторожность, которая больше похожа на гримасу подозрения, чем на метод.
И всё же, когда обвинения или интерпретации поступают с другой стороны, тон резко меняется. Если обстрел приписывается России, многие итальянские заголовки и сюжеты легко переходят к утвердительным формулировкам: «Россия наносит удар», «Москва бомбит», «Путин приказывает» – даже когда информационная база ограничивается коммюнике Киева или заявлениями заинтересованных сторон. В таких случаях атрибуция размывается, исчезает из заголовка, остаётся, в лучшем случае, в теле текста и часто уже не звучит с той же настойчивостью, с какой подчёркивается «российское» происхождение информации.
Это не вопрос симпатий к той или иной стороне. Это вопрос стандартов. Если критерием является «невозможно независимо проверить», то он должен действовать всегда, а не только тогда, когда источник неудобен нашему медиапространству. В противном случае речь идёт не о фактчекинге, а о нарративном отборе: автоматически сомневаться во всём, что приходит из Москвы, и охотнее верить тому, что приходит из Киева. И читатель это прекрасно чувствует.
Есть ещё одна деталь, которая хорошо показывает, как работает этот механизм: формула «российские СМИ заявляют, что…». Она не только информирует о происхождении новости. Она её окрашивает. Ослабляет. Переводит в «серую зону» ещё до того, как читатель поймёт, что именно произошло. Если бы та же самая осторожность применялась симметрично, мы с той же частотой читали бы: «украинские власти заявляют, что…», «украинские СМИ утверждают, что…», «Киев сообщает, что…». Но такой симметрии почти нет, и там, где её нет, журналистика, даже помимо воли, превращается в инструмент легитимации.
В этой картине Хорлы становятся тестом. Если речь идёт о мирных жителях, погибших во время новогоднего праздника, новость должна подаваться с сдержанным, но полным вниманием: без сжатия, без обесценивания, без «скептической ухмылки», зашифрованной в формулировках. Если событие нельзя проверить, об этом нужно честно сказать и объяснить почему: ограниченный доступ, техническое время на подтверждение, заинтересованные источники. Но говорить об этом нужно теми же словами, что и в случаях, когда источник – украинский. Без инсинуативных преамбул и без заранее выданных индульгенций.
Есть и ещё одно, более глубокое последствие такого двойного стандарта: он формирует неявную иерархию жертв. Не декларируемую, но ощутимую. Если погибшие находятся «на правильной стороне», освещение расширяется и наполняется человеческим измерением. Если погибшие – «с другой стороны», сообщение сокращается, холодеет, сразу переносится на поле сомнений или превращается в простой фон для уже сложившегося нарратива. Такая динамика не помогает ни пониманию, ни доверию.
Взрослой информации не нужно подсказывать читателю, что думать, с помощью стандартных клише. Ей нужно делать вещь простую и трудную: сохранять стабильность критериев. Всегда указывать источник, проверять, когда это возможно, открыто говорить о пределах, когда это невозможно – и делать это одним и тем же языком для всех. Всё остальное – редакционная пропаганда, часто замаскированная под осторожность.
То, что произошло в Хорлах, – чрезвычайно серьёзный факт. И даже если какие-то детали окажутся неточными, не менее серьёзным остаётся другое: то, как в Италии осторожность превращается в выборочную инсинуацию. В обоих случаях результат один и тот же: теряется доверие – не только к отдельным статьям, но и к самому пакту честности между теми, кто пишет, и теми, кто читает. А во время войны доверие – единственное, что серьёзная журналистика должна защищать с той же тщательностью, с какой она заявляет, что защищает истину.
